«ОБНАЖЕННЫЕ СЛЕПКИ»

Перед вами необычные объекты, похожие на окаменелости. Я сделала их из бетона, лавы, окаменелостей, мха, дерева, пластика, воска и даже волос. Я смешала всё это, чтобы показать, как наша память устроена на самом деле: в ней перемешано разное — город, природа, время, наше собственное тело. Эти объекты не рассказывают готовую историю. Они просто есть — шершавые, тяжёлые или легкие, неудобные, сложные. Как и настоящие воспоминания.

Зритель может посмотреть на них, потрогать, ощутить вес и фактуру. И, возможно, в этом молчаливом контакте найти свой собственный способ быть рядом с тем, что когда-то случилось в его жизни. Здесь нет обещания, что станет легче. Но есть предложение — просто признать, что прошлое остаётся с нами. И иногда достаточно просто увидеть его таким, какое оно есть.

Серия объектов «Обнажённые слепки» (проект «Тело помнит всё: исследование архетипов телесной памяти», 11-30 см смешанная техника, 2025-2026)

Серия «Обнажённые слепки» развивает идею телесной памяти через создание прямых материальных эквивалентов пережитого опыта. Каждый объект представляет собой гибридную форму, в которой разнородные временные слои сосуществуют в напряжении: бетон и песок как отпечаток городской среды, лава и окаменелости как следы глубинных катастроф, мох и дрифтвуд как органическая память земли, волосы как телесный индекс, пластик как слой антропоцена, воск и парафин как метафоры консервации и обряда.

Эти артефакты не являются иллюстрацией травмы или её нарративным пересказом. Они — сложные материальные метафоры, собранные из осколков внутреннего и внешнего мира. В отличие от терапевтических практик, где прошлое требует вербализации и интеграции, здесь память предъявлена как вещество: неудобное, разнородное, не поддающееся окончательной сборке. Зритель встречается с ней напрямую без посредников, без обещания исцеления, без ритуала принятия.

Проект предлагает модель памяти как пластичной, но не подвластной материи. В контексте выставки о телесной памяти эти объекты становятся точками входа в диалог о том, как невосполнимый опыт может быть не столько преодолён, сколько засвидетельствован через материал и форму. Это искусство не о надежде, а о точности взгляда на то, что составляет нашу историю — во всей её сырой, необработанной множественности.

КЕРАМИКА. ОБЪЕКТЫ. СОВРЕМЕННЫЙ ХУДОЖНИК ОЛЬГА АНДРИЯШ

СЕРИЯ «СОМА»

Как телесный терапевт, я работала с тем, как опыт оседает в теле. Напряжение становится спазмом, травма хроническим зажимом, исцеление изменением паттерна, который тело уже считало незыблемым.

В терапевтическом процессе есть момент, когда защита перестаёт быть тотальной, но ещё не уступила место открытости. Это пороговое состояние я и пыталась зафиксировать в «Соме». Не изобразить, а сделать так, чтобы оно само проявилось в материале.

Форма родилась из наблюдения за раковиной наутилуса. В ней каждый новый виток помнит и достраивает предыдущий, так же, как тело удерживает следы пережитого, даже проходя трансформацию.

Гладкая спираль символизирует возникшую возможность, пространство, готовое вмещать. А растрескавшийся панцирь сверху остаётся как рельеф, как фактура, как память о том, что напряжение было. В терапии мы не стираем шрамы, мы меняем их статус.

Керамика здесь прямой участник. Глина помнит каждое прикосновение. В обжиге она проходит точку невозврата, как тело в моменте реального изменения.

Я хочу показать, что исцеление — это не замена панциря на открытость. Это способность удерживать и то и другое одновременно. Когда защита перестаёт быть тотальной, но сохраняется как рельеф. Когда открытость формируется не как утрата границ, а как приобретение вместилища.

«Сома», керамика, ангоб, вдш 17×19×16 см

СЕРИЯ «СУБСТАНЦИЯ»

Серия «Субстанция» исследует идентичность как пластичную материю. В глиняных телах и наслоениях коллажных отпечатков фиксируется пограничное состояние: момент, когда знакомая форма перестаёт совпадать с собой и перетекает в нечто иное. Граница между плотью и сущностью здесь не нарушается — она упраздняется, теряет смысл.

Работа не стремится восстановить утраченный контур и не предлагает утешительного возвращения к целостности. Она останавливается в точке метаморфозы — там, где само определение «я» становится неразрешимым вопросом. Материал выступает прямым соавтором этого жеста: податливость глины и фрагментированная природа коллажа делают текучесть не метафорой, а физическим фактом присутствия.

Пространство между объектом и зрителем насыщается этим напряжением. Контакт с работой оставляет лишь материальный след вопроса: как возможна самость, если всё течёт? Ответа не дано — остаётся лишь тактильное переживание размытости любых границ, включая собственные.